Творчество


Каждую пятницу в нашей библиотеке проходят встречи местных поэтов и писателей в "Литературном салоне". Руководителем Салона является Петухова Нина Михайловна. На встречи приглашаются все желающие и перед ними выступают восновном члены литературного объединения "Родник".

Тем, кто ещё не посещает наш "Литературный салон" мы публикуем некоторые произведения.

                                                     

                                                             Нина Гунько

МАТАКА

Рассказ

Посвящаю непослушным подросткам 

Димка проснулся от нежного прикосновения волны. Он лежал в одних плавках на небольшом острове, на валуне, покрытом шершавым, зеленым лишайником, свесив рыжеволосые ноги, почти, до самой воды. Прохладная озерная вода нет-нет да и касалось его пяток. Димка не сразу понял, где он и что с ним. Здесь, на острове, его окружали темная ночь, звезды, луна и вода. Кругом вода. Далеко впереди дышал уставший за день город с высокими трубами завода. На берегу, кое-где, копошились и плескались последние, поздние купальщики. Димка вспомнил, что на этот остров он приплыл сегодня, днем, на лодке, со своими друзьями. На острове загорали, выпили несколько пластиковых бутылей пива, сколько-то водки и закусывали чипсами. Во рту было горько, хотелось пить, хотелось побыстрее одеться и быть дома. Утолить жажду – пожалуйста! Воды кругом – хоть отбавляй! Но с остальными желаниями выходила загвоздка. И Димка вспомнил, что джинсы, майку и кроссовки он оставил в лодке. В поисках одежды Димка резво обскакал весь каменный пятачок, но ни лодки, ни одежды, ни друзей не было. Его просто здесь забыли! Да, его забыли! Он на острове был один. Стоял конец июля. Ночи были пока теплыми, но на озере, здесь, на этом гольце, утро обещалось быть не ласковым. От одной мысли, что ночь придется провести здесь, одному, среди холодных валунов и воды, Димка стал замерзать. В центре острова торчала одинокая тощая березка. Листочки ее шевелились и шелестели на ветру и напоминали Димке, что и ему, всю ночь, придется шевелиться и шоркаться, чтобы вконец не замерзнуть. Ни приседания, ни растирания, ни крики на далекий берег не прибавляли Димке уверенности в положительном исходе своего путешествия, не прибавляли тепла замерзающему, худому телу. На берегу давно замолкла музыка пивного кемпинга, в прибрежных домах и коттеджах стал гаснуть свет. Город засыпал. Время шло катастрофически медленно. Полная луна освещала озеро. Кругом вода, вода и вода. Димка устал от своих переживаний, от почесываний и растираний и, сплюнув от досады, присел на корточки на валун, с заветренной стороны. Задница мерзла, коли была в одних плавках, мерзли ноги и все тело Димки – тело среднего роста, белобрысое и веснушчатое. «Робинзон» тоскливо смотрел на город, и горькая дума окутала его голову: «Мать наверно уже спит». Димка всегда просил ее, - не терять его и не искать его никогда. Мать не любила ночные гуляния сына, с друзьями, черте-где, но ничего сделать не могла. Димка полностью вырвался из ее воспитательных рук. Хорошо, что помогал садить картошку, полоть, окучивать и копать. А остальная работа на даче и по дому лежала на ее усталых от жизни плечах. Димка, сложив руки в мольбе, стал шептать в сторону дома слова о своем местонахождении. Он, на расстоянии, будил мать, просил ее сбегать к пацанам и узнать, - где он, Димка, находится. И надежда, на такой выход из этого дурацкого положения, овладела всей его замерзающей душой, пока не раздался ласковый голосок: «Миня!» Димка вскочил! Голосок доносился с другого конца копеечного островка. Миней, да Минькой называла его только мамка, больше никто. Отца же он совсем не помни. Димка поскакал замерзающими ногами по валунам на ласковый, призывной голосок. В воде, у самого берега, плавала, по плечи, блондинка – красивая белокурая, длинноволосая девушка. Какой-то загадочный свет из глубины освещал ее красивые огромные глаза и пухлый рот. Девица была, на вид, почти, легкого поведения. Она назвалась Машей и высоко подпрыгнула, показав Димке свою голую грудь. Димка ахнул от такого поступка девицы и посоветовал ей надеть лифчик. Девушка фыркнула и нырнула в глубину, ударив по воде своим огромным, серебристым, рыбьим хвостом. Димка обмер! Его бросило в жар, он сразу согрелся от испуга и этого дурацкого видения. Он щипал себя за ноги, руки, дергал уши. Нет, он не спал, у него нормально работала голова. Он знал, что он Димка, что вдали, сверкая своими трубами, стоит его родной город. Хотелось заплакать от того, что ему не придется никому, ничего доказывать. Он был один – одинешенек посреди воды и звезд! Вдруг, на другом конце острова опять раздался звонкий, призывной голос: «Миня!» Димка помчался по валунам на смех и плеск воды. У берега плавала, подсвеченная светом из глубины, брюнетка – черноволосая красавица с красивыми, огромными глазами и пухлым ртом. Димка решил не обижать брюнетку, если она покажет ему свою грудь. Он просто это не заметит. Девушка назвалась Таней. Она махала Димке рукой, прыгала в воде, но на ней был светлый лифчик. Димка спросил у Тани: «Где Маша?», - на что Татьяна ударила серебристым хвостом и ушла в глубину. Резко запахло рыбой и сыростью. Димку второе общение и расставание тоже бросило в жар. Димка подергал, вставшую дыбом, шевелюру и свирепо почесался. А за другим валуном, сбоку, опять его звали. Новоиспеченный Минька бросился и туда. В воде, по самые плечи, плавала рыжеволосая девица. В глубинном свете сверкали ее огромные, прекрасные глаза и яркий, пухлый рот. Оказывается эту красавицу звали Катей. И, уж ее, Димка решил ничем не обижать, а просто молчать и все тут! Димка на все ее вопросы отмахивался и головой, и руками. Обиженная таким невниманием девица обозвала его глухонемым и, хлопнув, как две предыдущее сеньориты рыбьим хвостом, ушла в глубину.

«Ну вот и все! Бог любит троицу. Теперь некого ждать, теперь, наверно, придется ждать только смерть», - подумал печально Димка и, немного согревшийся от этих посетительниц, сел прямо на валун. И не поверил! Опять звали Миньку ласково и требовательно. Димка поскакал, как длинноногий зайчик, и на этот голосок. У берега плавала девушка, освещенная внутренним, божественным светом. Она была необычайной красоты: огромные томные глаза, сочные пухлые губы. Левая прядь ее длинных волос была нежная, бело-соломенная, правая – рыжезолотая, а средняя прядь – черная, как смоль! Трехцветная красавица звала его поплавать вместе с ней. Но Димка отказывался. У берега была очень большая глубина, вода уже холодела и ему не хотелось замочить свое, малость согревшееся тело. Он понял, что эта русалка, и она заманивает в воду не зря. Обязательно зацелует, защекочет и утопит. Про коварных русалок ему читала, в детстве, бабушка. А теперь самому довелось увидеть русалок. Димка отказался от приглашения, с обидой сказав красавице: «Знаю я вашего брата!» От этих слов русалка быстро нырнула в глубину. У нее все было, как полагается: и серебристый рыбий хвост, и, как прощальный поцелуй – резкий, рыбный запах. Димка не успел узнать ее имя, но в душе назвал красавицу – Матака. То есть, сокращенно – Маша, Таня, Катя. Сплюнув в набегающую волну, он первый раз в жизни перекрестился. Не успев ускакать от места встречи с Матакой, Димка, вдруг, увидел, как она вынырнула из могучей, набегающей волны, держа за бороду сопротивляющегося мужчину. Мужчина был очень стар, но могучего телосложения. Старик – богатырь пугливо уставился на Димку, держа в руке огромные вилы с пойманным большим окунем. Старец клялся Матаке, что этого белобрысого паренька он видит в первый раз и поэтому никогда его не обижал. А Матака все колотила и колотила своими женскими кулачками по спине богатыря-старца, по спине родного брата, выбивая из него признание о жестоком обращении его с этим красавцем Минькой. Наконец, мужик не выдержал! Он оттолкнул сестренку Матаку своей жилистой, в зеленых водорослях, рукой, метнул с вилки на остров Миньке огромного красавца-окуня и исчез в глубине взволнованного озера! Туда же ушла и Матака.

Димка уловил вдалеке звук моторной лодки. Лодка приближалась, держа путь мимо островка. Димка стал махать в сторону лодки руками, звать на помощь почти звериным голосом. Лодочник-рыбак, похоже утренний сетевик-браконьер, махнул ему рукой и скрылся в утреннем сером тумане. Димка остался на острове, но не один! Он схватил подпрыгивающего на валуне огромного окуня – красавца, прижал его двумя руками к своей груди и, свернувшись калачиком, замер. Он слышал, как тукал в руках окунь, он вспомнил, что у рыб не бывает сердца. А вот у кур и птичек бывает. И почему нет сердца у рыб? А от окуня шло тепло. Оно разливалось по всему телу Димки....

Очнулся Димка в лодке. Ранний рыбачек сделал свое мокрое дело – сбросил сетешки, и подобрал его, уже уснувшего, на каменном островке.

Димка еле вспомнил, где он живет. Рыбак затолкал паренька в люльку старого, видавшего виды, мотоцикла, сунул ему в руки частичку своего улова – здоровенного окуня, чтобы мать паренька не ругала, набросил на пассажира рваный чехол и... через несколько минут Димка тарабанил грязными пятками замерзающих ног в родную дверь домашнего очага.

Сонная мать открыла дверь. На пороге стоял сын-гуляка, посиневший, в одних плавках, с огромным окунем в руках.

 

ЭПИЛОГ.

Прошло десять лет. Мать не может нарадоваться на Миню с той поры, когда он прибежал ранним утром домой с огромным, красивым окунем.

Все-то у него в руках спорится! Крышу садового домика отремонтировал, теплицу поставил, парник сделал.

Одно странно! Ни на одну девку не смотрит. А на какую, если, покажут, мол, гляди какая красавица, Миня улыбнется, покачает головой и скажет: «Нет, не Матака»

 

                                                                                          Нина Гунько

РУБАХА

рассказ

«Первый парень на деревне, вся рубаха в петухах!» - дед Михей всегда злился на свою старуху Устинью, когда одевал эту яркую рубаху. Рубаха, белого цвета, вся в красных больших маках, понравилась Устинье в сельском магазине. Увидев ее, она загорелась, как молодка, смоталась быстрехонько домой за деньгами, купила эту «красну маковку» и подарила ее своему старику Михею на рождество. Старик, увидев рубаху, обмер! Такую срамоту он и в молодости бы не одел! Но спорить со старухой, в тот момент, не было никакого толку! Извела бы на «нет» итак уже пропащую жизнь.

Но одно было заманчиво в этой рубахе: пил в ней Михей – сколь хотел! Бабка рюмки не выхватывала! Не замечала их – и все тут! Не рубаха, а сплошное колдовство! Но такой вывод Михей делал только тогда, когда изрядно набирался, но себя и свое поведение помнил, то есть головой – то пьяной кумекал. Такое дружное совпадение у Михея было редко. Потому, на трезвую голову, одевая рубаху, он относился к рубахе очень критически, напрочь забывая последнее жаркое застолье! Одевал рубаху прямо в сердцах! Сплевывая то и дело на выпучившего шары блудливого кота Ваську. Кот, испуганный рубахой, вспрыгивал на дыбы, поворачивался боком на лапах и изгибался в брюхе в предсобачью воинственную позу и с мартовским утробным воем выметался из горницы на кухню! Устинья успевала только пару раз огреть Ваську веником, когда он с трудом, но со скоростью протискивался в кошачье оконце, в подпол. Васька исчезал в подполе на сутки. Когда на майские праздники Михей первый раз выскочил в рубахе на крыльцо, дворняга Мамонт зашелся хриплым лаем. Он не узнал пьяного хозяина в этом обличии. Поняв, что проштрафился, пес нырнул в очко будки и уже оттуда, напуганный ярким зрелищем, тихо скулил и смотрел на Михея блестящими беспокойными глазками.

Устинья тоже изменила свое поведение на деревенских гулянках! Нельзя сказать, что она сильнее стала налегать на выпивку, но рядом с этой рубахой ее старые впалые щеки зажигались алой увядающей розой! В старухе пробуждался огонек лихой молодости! Она хватала Михея обеими руками за лицо и впивалась в его губы страстным поцелуем! Поцелуй заканчивался громким стуком и блеском Устиньиных стальных зубов. Все старики вздрагивали с морозцем по коже и в тайне завидовали Михею в его любовных отношениях со старой Устиньей. Старики приглядывались к своим посеревшим старушонкам, которые кряхтели-крякали, как утки, подкладывали хлебушко под ложечку, чтобы не капнуть закуской на свои темные старушечьи кофтешки. Утирались старушонки кончиками своих темных головных платков, и вообще на свадьбах и гулянках вели себя, как на поминках. Потом ныли на своих поддавших стариков, за что получали от них кулаком под ребро или по вырастающей горбяке. Беда, да и только! А сверху на всех смотрел Господь и только он один понимал, в чем дело. Но таких рубах в магазине больше не было. А появись она, ни одна бы старуха в деревне не купила бы такую рубаху, и ни один бы старик не надел бы такую срамоту! Народ имел свои нравственные устои, привычки и вкус.

Итак, Михей собрался на свадьбу к соседу. Тот выдавал замуж, в третий раз, свою дочь – гулену Маньку: рыжую, отважную и курносую! От двух первых браков у Маньки ребятни не было, и она выходила замуж в третий раз как настоящая молодуха: в длинной фате, до пола, и в таком же длинном свадебном платье. Для всех оставалась загадка – как она умудрялась раскошеливать всех своих женихов на современные свадебные наряды!? Третий жених, как и первые два, был в веснушках, но худой, с длиной шеей, как у гуся и угрястым носом. Жених с невестой уступали благородными манерами поведения одной лишь загадочной гостье – Манькиной подружке и свидетельнице, хрупкой девице из города. А ярким зажигающим пламенем свадебного восторга все гости уступали деду Михею. После нескольких рюмок крепкого самогона Михей почувствовал себя, как на собственной свадьбе! Тем более, что после каждого  дружного «Горько!» захмелевшая Устинья бросалась к нему и крепко, до боли, целовала его жирные самогонные уста!

Петушиная рубаха весело делала свое волшебное дело! Но круг его волшебства не ограничивался одной Устей.  Разгоряченная, пьяная Устинья сидела рядом. А напротив Михея клевала свадебную снедь свидетельница Маньки – белобрысая, слепенькая, тоненькая девица с мелкими чертами лица. То ли она забыла очки, то ли нарочно не одела их, но без них, она была явно как без рук! Когда все чокались, девица держала рюмочку только перед собой, боясь сунуться с ней невпопад. И почему-то все гости тянулись к этой крале удариться своей стопкой об ее рюмку. Девица благодарно улыбалась и кивала пушистой головкой. Яркая рубаха, напротив ее, щедро и дружелюбно подкладывала ей то салат, то колбаску, то кусочек рыбки. Эта же рубаха подливала ей винца и первая тянулась к ней стопкой, чтобы чокнуться с ее рюмочкой. Яркие цветы мака, вскоре, тоже взбудоражили хлипкую девицу. Она уже сама просила рубаху налить ей то одного, то другого напитка. Просила подкинуть ей то холодца, то маринованных грибов. Рубаха беспрекословно подчинялась всем прихотям Белоснежки!

Но глаз Устиньи не дремал! Она поняла, что девица почти клеится к деду Михею и стала бросать испепеляющие взгляды на соперницу! Но девица не могла этого заметить. Плохое зрение позволяло ей общаться только с собственной тарелкой, вилкой, рюмкой и красной маковой рубахой. А рубаха!? Рубаха осмелилась и пригласила ее на танец. Красная рубаха танцевала в присядку, забрасывала над ее белокурой головой свои длинные рукава в красных маках, приседала и хлопала себя по груди. Одним словом – рубаха почти влюбилась! Она проводила белокурую зазнобу на прежнее место, уселась напротив, и пир снова попер горой! Но Устя почернела от ревности! Никто не заметил, как с ее лица спал румянец, как она вмиг отрезвела и, дождавшись танца, пригласила деда Михея на темпераментную «барыню». Дед отбрыкивался как мог, но старуха была неумолима! В начальной закваске танца Устя вдруг охнула, повалилась на Михея и все поняли, что Устинья потеряла сознание. Ее подхватили руки Михея и руки дружных стариков и повели как куклу, домой. Устя медленно, еле-еле, передвигала ноги, стонала, охала и дышала как умирающая лебедушка и чуть не свалила пьяного Михея с крыльца, когда тот «костыльком» поднырнул ей подмышку. Отлежавшись, Устя заставила Михея сменить рубаху, ополоснула свое потное от натуг и оханий лицо и предложила мужу попроведать свадебное застолье. Хмель у Михея не выдохся. Он переодел рубаху, но по-прежнему чувствовал себя гвоздем свадебной программы и, подхватив выздоровевшую Устинью, поторопился возвратится к соседу. В свадебном застолье изменились места посадки опьяневших гостей. Напротив разрумянившей свидетельницы сидела огромная черная рубаха механизатора Кольки. Черная рубаха читала ей стихи, тыкала в нее пальцами, протягивая руки через весь стол, и лукаво хватала огромный бант на ее кофточке. Деда Михея охватила ревность! Давно забытое и вновь вспыхнувшее чувство молодости понесло его, как зверя, на Кольку! Колька...опешил, но не протрезвел и дал деду Михею звонкую затрещину! Михей рухнул между стульев, завалив на своем пути еще нескольких опьяневших стариков. Старухи рухнувших седовласцев ринулись на Кольку и вообще на всех молодых баб. За молодых баба заступились их пьяные молодые мужики, и началась грандиозная свадебная баталия! Жених с испугом бросился в сени, ударился головой о низкий проем двери и с громким воем присел в угол. Невеста запуталась в фате и только успевала отмахиваться да увертываться от летящих пельменей и другой снеди. Все смешалось в свадебной избе!

Как рассосалась эта битва – никто не помнил, как и не помнил из-за чего она началась.

На второй день все гости бодро потянулись на опохмелку.

Михей, забыв про свои душевные колики, одел с утра, серую косоворотку, предложенную Устей. А белокурая свидетельница долго-долго вспоминала потом, в своем городе, трогательный роман с красной петушиной рубахой.

А что же рубаха!?

Рубаха, скомканная рукой Устиньи в тугой комок, замерла красным петушком в углу глубокого старого сундука.

Рубаха чувствовала, как тосковал Михей по Устиньиным звонким поцелуям. Как вздыхал он, глядя на мурлыкающего кота Ваську и на спокойно спящего в будке старого Мамонта.

Рубаха верила и верит, что будет всегда ярким парусом на половодье человеческих чувств, на половодье реки Любви, несущейся в непостижимую вечность!

Эх! Загляну-ка я в старый бабушкин сундук!

 

 

Александр Новосёлов

 

«Жизнь, как шахматы – взялся – ходи».

Проиграл? Не вали на кого-то,

Все ошибки оставь позади,

Снова партию ставь, снова ход твой.

И не дрейфь, просто будь помудрей,

И внимателен будь, ход продумай.

В жизни много ловушек, и в ней

Ты всегда, чем сходить прежде думай:

Не ходи вместо пешки слоном;

Рокировке есть время и место;

Не прорваться? Давай – ход конём!

Но фигуры «не тырь» - играй честно.

Верь в победу,имей всегда ход;

Верь в успех и не верь в поражение.

Проиграл? Расставляй и, вперёд!!!

Не сдавайся – будь выше падения…

Проиграл? Расставляй и… вперёд!

Не закисни – жизнь только в движении…»